Цитата недели

Личная жизнь священника

Она тоже отмечена знаком Креста, ибо состоит из двух, на первый взгляд, трудно совместимых направлений — потребности личного восхождения к Богу путем духовного совершенствования (вертикаль) и необходимость служить людям со всеми их не только духовными, но и житейскими попечениями, что явно «отрывает» от личного подвига (горизонталь). Но именно в страдании на этом «кресте» и рождается подлинное православное пастырство. Если же «убегать» от такого креста, то и здесь можно впасть в крайности или небрежения о людях и их нуждах, или небрежения о личном подвиге в угоду чрезмерному попечению о других. Прежде всего все это относится к семье священника, если он женат, или к окружающим братиям, если он подвизается в монастырской обстановке, в иноческом чине. Монашеское житие — особая область, в которой мы не можем быть компетентны, так как не принадлежим к ней. Поэтому тема нашего разговора по необходимости будет ограничена заметками о жизни женатого приходского священника.

Основой и как бы центром всей жизни священника является, конечно, молитва. Как и все православные он обязан соблюдать молитвенное правило утром и вечером, а так же пред служением литургии. Но помимо этих «уставных» и обязательных «правил», у священника может и должна быть молитвенная внутренняя жизнь как свободное припадание ко Господу, как подвиг как можно более частого обращения к Нему, пребывания в совете с Ним.

Казалось бы, молитвенная жизнь священника является простым продолжением того молитвенного делания, которым он занимался как мирянин еще до принятия сана. Однако это не совсем так. При всем сходстве есть и отличия. Они обусловлены качественным отличием человека-священника от его же состояния в чине мирянина. Он как-будто тот же человек и в то же время не тот… Теперь дело его личного спасения теснейшим образом связано, сопряжено с делом спасения тех, кто вверен его духовному руководству. И до конца его жизни одно будет прямо зависить от другого. Так что священник не может спасаться, не спасая других, и не может спасать других, не спасаясь сам. Вот почему не только в какие-то отдельные специальные молитвы, но во всю личную молитвенную жизнь священника постепенно привходят пастырское чувство, пастырская озабоченность, пастырский страх, пастырские радость и любовь.

О правилах молитвы написано очень много и более чем достаточно! Поэтому мы не будем здесь повторять того, что содержится в «Добротолюбии», в «Невидимой брани» Никодима Святогорца, в наставлении о молитве преподобного Паисия Величковского, святителей Игнатия (Брянчанинова), Феофана (Затворника) и множества других святых отцов и подвижников благочестия древних и новых времен. Скажем только, что всю эту дивную науку православной аскезы и молитвы непременно должен изучать священник, если он не хочет заблудиться сам и совратить с верного пути своих пасомых. Дело молитвы не так просто, как иногда кажется, ибо идти путем «священного трезвения» в молитве чрезвычайно трудно по причине множества соблазнов, предлагаемых душе человека врагами его спасения. Об этих опасностях тоже написано достаточно много и подробно. Мы позволим себе остановиться лишь на некоторых наблюдениях, как особенно актуальных, на наш взгляд, для современной обстановки.

Даже при общем беглом взгляде на духовное состояние современного церковного общества бросаются в глаза две основных крайности молитвенного делания, свойственных как мирянам, так и священникам. Одна из них — искусственная, фальшивая, наигранная молитва, другая — бездушная, «механическая», небрежная молитва. Это тоже как Сцилла и Харбида, так что уклонение к одной или к другой равно чревато погибелью. В первую крайность склонны впадать не обязательно только лицемерные, фарисействующие люди. Во множестве случаев искусственность в молитве возникает как раз у людей очень искренних, но с «чувствительной», склонной к экзальтации душой (это в основном — женщины, но бывают и мужчины), а так же у людей с «артистической» жилкой, воспитанных на светском искусстве (это в основном выходцы из интеллигентной среды). Искусственность (наигрышь) в молитве возникает по двум причинам. 1) Человек хочет как можно скорей получить духовное наслаждение от молитвы. Молитва «сухая» его тяготит и никак не удовлетворяет. Не дожидаясь Божией благодати, человек подсознательно сам наигрывает те «умилительные» чувства, которые, как ему кажется, должны сопровождать молитву. 2) Человек читает молитвенные тексты и восхищается глубиной, силой, «эмоциональностью» показанных там мыслей и чувств. Ему кажется, что он и должен молиться с теми же яркими переживаниями. Но их у него самого нет. Человек забывает, что молитвенный текст, читаемый им, — это еще не его молитва, это молитва великих подвижников, до которых ему еще далеко. Но думая, что молитвенный текст нужно читать с теми чувствами, которые там и показаны, человек невольно начинает наигрывать, искусственно воссоздавать в себе их. Получается молитва ложная, притворно воздыхательная, «парительная», как иногда говорят отцы. Она неизбежно приводит к самопрельщению, а то и к прелести. Это зло весьма умножилось в наши дни. Развелось слишком много кликушествующих, «пророчествующих», впавших в крайнюю экзальтацию и даже в беснование людей. И слишком часто доверчивые принимают их за «Божиих людей», за «истинных подвижников». Современному пастырю Церкви много придется и побороться, и пострадать от таких, с великим терпением и умением стараясь научить верной молитве тех, кто еще способен учиться. Для этого, как минимум, священник сам должен быть свободен от этой крайности, хорошо понимать ее сущность и психологические основы.

Но молитва может иметь и иной характер — быть «механической», формальной. Человек полагает, что все дело молитвы только в том, чтобы прочитать определенные положенные тексты, нимало не заботясь о том, состоялся ли при этом разговор с Богом, принял ли Господь его молитву или нет. Такая молитва (одними устами), как говорят отцы, — это вообще не молитва. Ее логическим завершением является духовное бесчувствие, омертвение. Как правило, это бывает связано с общей бездуховностью жизни при черезмерном погружении в чисто житейские попечения. В этом состоянии очень трудно заставить себя даже стать на молитву. Утром для молитвы, как кажется, совершенно нет или очень нехватает времени. Вечером наступает такая усталость, что человек начинает зевать, едва став пред иконами… Обманчивость этих состояний вполне обнаруживается тем, что на «важные» или очень интересные для человека житейские дела у него вполне хватает и времени, и сил, как утром, так и вечером. Следовательно, все дело в том, что молитва не имеет для него той ценности, того интереса, как иные земные увлечения или заботы.

У священников к этому может добавиться и иное искушение. Священник так много времени вынужден посвящать церковной молитве за богослужением и при исполнении треб, что считает себя свободным от обязанности уделять должное внимание личному молитвенному деланию. Это очень распространненая и очень губительная ошибка. Она изобличает духовное бесчувствие пастыря, при котором молитва оказывается для него чем-то вроде каторжной обязанности, тяжкой повинности.

Молитва должна стать потребностью души. Но для этого она должна стать правильной, то есть совершаться в «простоте сердца» и быть духовно трезвенной. Человек должен помнить, что в молитве нельзя ни воображать тех лиц, к которым он обращается, или каких-либо вещей духовных, ни домогаться высоких или умилительных переживаний; нельзя и быть рассеянным, небрежным. Различные благодатные чувства на молитве — дело Божия смотрения и подаются верно молящемуся, когда тот их и не ожидает. Не следует смущаться поэтому, если долгое время молитва является как бы «сухой». Лишь бы она была внимательной, когда и ум, и сердце пребывают в тех духовных смыслах, которые выражены в молитвенных текстах. Как этого достигать, учат православные подвижнические руководства, о которых мы уже упоминали.

Священник, навыкший правильной молитве, начинает постепенно испытывать необходимость как можно чаще в течение дня сердцем припадать ко Господу, стремясь получить Его помощь, вразумление, постоянно пребывать как бы в совете с Богом. Это удается не сразу, но непременно удается по мере стараний и навыка. Для пастыря такое молитвенное состояние представляется в высшей мере необходимым и важным. Ибо оно органически проникает во все области его жизни, определяет образ Богослужения, отношения с людьми и всех иных возможных занятий, неизбежно передается прихожанам и всем, кто соприкасается со священником, оказывая самое благотворное действие.

Таким образом, личная молитва (или молитвенность) священника оказывается отнюдь не только его «личным делом», но делом Церкви, действенным орудием или ее созидания о Христе, или ее разрушения, если молитвенность неверная, или если ее совсем нет.

Но в таком случае получается, что собственно личной жизни у священника и быть не может! Это и так, и не так. С одной стороны, действительно, у истинного пастыря все личное, в конечном счете, посвящено Богу, совершается как бы пред Ним и непременно отражается на его чисто пастырских обязанностях в богослужении, а богослужение и пастырские дела, наполняя душу и сознание священника, становятся неотъемлемой частью его личной жизни, пронизывают и организуют ее всю. И тем не менее, с другой стороны, есть целая область жизни, которая освящается молитвенностью священника лишь в каком-то конечном счете, а практически не связана непосредственно с пастырством. Сюда могут относиться конкретные особенности семейных отношений, чисто житейские обязанности перед родственниками, разного рода домашние, хозяйственные дела и попечения, бытовые нужды и мелочи, помощь детям в приготовлении школьных заданий, организация общесемейного досуга и отдыха в дни отпусков и каникул и т.п.

Несмотря на кажущуюся «второстепенность», эта область жизни может занимать у пастыря практически все свободное от богослужения время, иной раз лишая его возможности уединенных занятий чтением духовных книг и богомыслием. Поэтому ее никак нельзя игнорировать или полагать чем-то не стоящим внимания. Более того, стихия чисто житейских попечений и «мелочей» может превращаться (и в наши дни нередко превращается) в серьезную силу, противостоящую духовным потребностям жизни. Для благоговейного пастыря здесь образуется сущий крест. Его естественное желание во всем служить Богу, пересекается горизонталью необходимости снисходить к немощам своей жены, детей, родных и близких, необходимостью прервать свой личный духовный подвиг попечением о великом множестве житейских «мелочей». Крест — всегда крест, то есть духовное мучение той или иной степени и меры. И нельзя стремиться к избавлению от него.

Пастырь должен научиться терпеть эти несоответствия и следить тем, чтобы не уклоняться в крайности. А крайностей здесь, как и всюду, две: или пренебрежение к семье, ее житейским нуждам, и как результат, — обострение или даже развал семейных отношений, или, напротив, черезмерное внимание житейским нуждам и оскудение духовной жизни, обмирщение. И то и другое равно наносят вред не только пастырю и его семье, но и Церкви, поскольку, как мы видели, все личное непременно отражается на общецерковном.

Не случайно апостол Павел (а вслед за ним и каноны Церкви) требует, чтобы одним из условий священства была способность человека руководить своей семьей, воспитывать детей в христианском духе и послушании. Не случайно тот же апостол многократно называет семью «домашней Церковью» (например — Рим. 16, 4; Кол. 5, 15; Филим. 2). Это фундаментальное положение. Оно сохраняет силу во все времена как норматив жизни, к которому нужно всесильно стремиться. Действительно, христианская семья одна из первичных структур Церкви Христовой (двое или трое, собранных во имя Господне), и от того, насколько прочна и духовна будет в общем и целом эта структура, во многом зависит жизнь земного церковного общества и даже окружающего общества мирского.

Но в земной реальности дела не всегда устраиваются в соответствии с требованиями норматива. Недаром у того же апостола Павла втречаем горькое замечание: «Хощу же вас безпечальных быти; не оженивыйся печется о Господних, како угодити Господеви, а оженивыйся печется о мирских, како угодити жене» (I Кор. 7, 32-33). Сравнение этого высказывания с предыдущим дает возможность видеть, что оно не означает роковой и всеобщей неизбежности, а содержит лишь предупреждение о достаточно распространенном в жизни искушении.

В наше время такого рода искушение приобрело особый характер. Женская эмансипация привела к чрезвычайному развитию гордостного и своевольного начала в женщине. Она чувствует себя во многом «независимой» от мужа как в материальном, правовом отношениях, так и в плане «общественного мнения». Во-вторых, в современной действительности усилился соблазн внешнего материального благополучия, воспринимаемого чуть ли не как критерий «нормальной» жизни, в том числе (и особенно) — в среде духовенства. Женщина, поскольку она всегда была «немощнейшим сосудом», оказывается более подверженной данному соблазну, пытаясь склонить к тому же и мужа-священника. В-третьих, нельзя забывать о влиянии и даже давлении атеистических сил и идей на детей священников в школах и учебных заведениях, которое длилось в течение без малого 70-ти последних лет. Нужно вообще принять во внимание положение нашей Русской Церкви в условиях государства, где официоз исповедует атеистическое мировоззрение и где до недавнего времени открыто верующий человек не мог быть полноправным гражданином. Все это — очень серьезные испытания семейной жизни наших пастырей. Не все выходили из этого испытания достойным образом. И если теперь разного рода дискриминация священников и членов их семей в значительной мере прекратилась, то это не значит, что прекратилось совсем влияние атеистически настроенного общества на жизнь православной семьи, в том числе и священнической.

Теперь редко кому из священников удается поставить дело так, чтобы каждый член семьи слушался его «с первого слова» из воспитанного веками и бывшего как бы «врожденным» почтения к старшему, к священному сану. Очень часто нынче жены священников, а иногда и дети видят в главе семьи не столько его священническую, сколько чисто человеческую сторону. Много терпения, умения и сил должен полагать священник для того, чтобы не окриком и приказом, а словом, примером, духовным влиянием наладить правильные отношения в семье. Выражаясь современным языком, священник должен зарабатывать свой авторитет в собственной семье.

Для этого не требуется чего-либо из ряда вон выходящего. Пастырь просто должен знать и чувствовать, что и в собственной семье, он — тоже пастырь. Отсюда одной из важнейших задач его руководства женой и детьми должно стать верное, разумное сочетание духовных дел и мирских потребностей. Правило здесь может быть одно: житейское попечение и дела никогда не должны превышать духовных целей домостроительства спасения душ, не должны становиться главным в семейной жизни. Важнейшей целью христианского брака вообще, и пастырского — тем более, является взаимопомощь всех членов семьи в деле верного восхождения каждого ко Христу, к духовному преспеянию. Священник должен быть особенно осторожен в интимных отношениях с женой. Женщина способна принимать и даже предлагать сама такое, за что потом будет уничтожающе третировать своего мужа. Здесь нужно оставаться в рамках известного целомудрия, границы которого также определены в канонических правилах.

В семье священника может возникнуть между ним и женой тот самый конфликт «борьбы за власть», который так типичен для современных семей вообще. Тогда многое зависит от терпения и мудрости пастыря. В частности, не будет «отступлением» и унижением для священника, если текущие житейские бытовые дела он представит решать своей матушке, оставляя за собой решение лишь принципиальных вопросов, имеющих определенное духовное значение и смысл.

Может в наши времена произойти и более серьезный семейный конфликт, когда жена священника восстает против веры и Церкви, не позволяет главе семейства воспитывать детей в Православной вере, или даже требует от мужа отказа от священнослужения. Если есть надежда на обращение жены, то можно потерпеть ее состояние, усугубив свои молитвы о ней, обо всей семье. Но если такой надежды нет, и жена грозит разводом в случае, если муж-священник не исполнит ее безумных требований, то нужно идти на развод с ней, памятуя слова Спасителя: «И всяк, иже оставит дом, или братию, или сестры, или отца, или матерь, или жену, или чада, или села имени Моего ради, сторицею приимет и живот вечный наследит» (Мф. 19, 29. Сравните Мк. 10, 29; Лк. 18, 29).

Поскольку в семье, как мы отметили, священник воспринимается преимущественно как человек, то многое зависит от того, что именно, помимо Богослужения, особенно интересует главу семейства, чем и как он увлекается. У священников могут быть интересы и занятия, выходящие за пределы непосредственного священнослужения на приходе. Священник может быть занят епархиальными делами, исполнять церковно-общественные послушания, иметь общественные обязанности в современном мире, быть преподавателем духовной школы, или на досуге заниматься богословием, посвящать свободное время церковному пению и иконописанию и т.д.

Если и во всех этих и подобных обязанностях и увлечениях священник является прежде всего священником и пастырем, тогда все это приближает его к Богу и очень благотворно действуют на семью, особенно — на детей. Если же какое-то дело и ряд дел делаются свяещенником из чисто человеческого, душевного, — не духовного пристрастия, — они непременно будут «уводить» его и от Бога, и от семьи, даже если это, на первый взгляд, самые «невинные» увлечения.

Как видим, священство в человеке-священнике есть самое главное и основополагающее во всей его личной жизни. Так что у него личное — это церковное, и все церковное — личное.

К прискорбию, очень заметным явлением наших дней сделалось двойственность жизни у некоторых священников, особенно — молодых. Это состояние, при котором священник ведет себя внешне как пастырь только в храме и в иной церковной обстановке, оставляя за собой право в личной жизни жить как ему захочется по стихиям мира сего. Тогда в области его «личной жизни» входят увлечения модными светскими одеждами («тряпками»), импортными духами, японской радио и теле-аппаратурой, приобретением редких и дорогих вещей, современной светской музыкой, или иными секулярными видами искусства, страсть к посещению светских обществ, ресторанов, пустых разговоров, к занятиям спортом, к разного рода зрелищам и игрищам, а в конце концов, — падение в порочные страсти (например — в блуд, во внебрачные связи), каковые подвергают его извержению из сана. Соблазн, конечно, исходит от «духа» того «мира сего» («духа времени»), который окружает ныне Церковь Христову. Но поддаться или не поддаться соблазну, как всегда и во всем, — зависит от самого человека-священника. В случае если человек склонен поддаваться этому соблазну, то внутренним оправданием ему служит представление, что все это (кроме блуда и иных явных пороков) вполне безвинно, что он просто, как современный человек «приобщается культуре и цивилизации», чтобы не быть посмешищем для неверующих, а быть в их глазах «на уровне»…

Подобное лукавство имеет своим очевидным результатом раскол, распад сознания и жизни человека-священника. Дело неизбежно доходит до того, что лишь в сфере такой «личной жизни» священник и чувствует себя удобно, комфортно, как в «родной стихии». Жизнь церковная становится бременем обязанности, источником средств для жизни «личной». Тогда священство со всеми его внешними и внутренними атрибутами оказывается для человека только маской, которую он вынужден одевать в церковной среде, перед верующими. Семейная жизнь у таких священников как правило «не складывается». Двойную жизнь не понимают и не смогут никогда понять ни дети, наиболее чувствительные к правде и лжи, ни даже жена, которая непременно начнет презирать за такую жизнь своего мужа, хотя поначалу все это может нравиться ей. Но главное в том, что как бы не «маскировался» такой священник, он сам делает из себя духовно мертвого человека, способного в лучшем случае лишь к совершению служб и треб, но совсем не способного к пастырству, человека, «через которого соблазн приходит» (Мф. 18, 7) и в жизнь Церкви, умерщвляя те живые ростки искренней веры в людях, которая и без того так слаба в наши времена!

Означает ли это, что современный священник должен совсем отгородиться от мира, не смотреть телевизор, не читать газеты, не интересоваться мирской культурой, тенденциями жизни и развития «мира сего»? Конечно, не означает. Все дело в том, зачем и как священник всем этим интересуется. Если для того чтобы выяснить, на какие положительные явления и события мирской жизни и культуры он может опереться в деле пастырского служения, то он уподобляется апостолу Павлу, смотревшему в Афинах различных идолов и использовавших для проповеди «жертвенник неведомому Богу». Священник должен знать и понимать душевные запросы, противоречия, искания людей «мира сего», чтобы тем удобней свидетельствовать им об Истине на понятном для них смысловом «языке». Но при этом самому священнику нельзя пристращаться, прилепляться сердцем ни к одному из соблазнов «мира сего».

Перед миром сим священник всегда должен быть священником! И было бы очень хорошо, если бы он и в миру носил не светский костюм, а подрясник и рясу. Ибо даже в глазах неверующих, но по-своему честных и принципиальных людей, составляющих лучшую часть «мира сего», такое поведение священника вызывает только уважение и поддержку. Это вполне доказано многолетней практикой тех, кто постоянно носил в миру духовные одежды, притом в самые трудные для Церкви периоды современности.

О проблемах отношения современного пастыря к миру мы еще будем говорить в специальной главе, а пока заключим данную главу выводом о том, что цельная духовная личная жизнь священника — залог успеха всей вообще его пастырской деятельности. И если спросить себя, что именно является главшейшим источником духовного света и тепла, которым освещается и согревается вся жизнь и служение священника, то необходимо ответить — живое общение с Богом, чаще всего происходящее в богослужении, главным образом — в служении литургии.

Протоиерей Лев ЛЕБЕДЕВ

Заметки по пастырскому богословию, ч. II, «Богословское обоснование жизни и служения пастыря». Изд. Русский пастырь. г. Сан-Франциско, 1999. С. 66-77.

Scroll To Top