Цитата недели

Воспоминания о борьбе с насильственной репатриацией в 1945 г.

В самом начале мая 1945 г. за несколько дней до сдачи Гамбурга англичанам, мы архимандрит Нафанаил и иеромонах Виталий [Устинов – ред.], пришли из Берлина в Гамбург частью, пешком, частью, подвозимые попутными автомобилями.

На богослужении, организованные нами в представленной нам англичанами немецкой церкви св. Иоанна Богослова, хлынуло множество народа, главным образом русских и сербов из многочисленных лагерей ост-арбайтеров (вывезенные насильно на работы люди из России – помнится, например, что для увоза проводились облавы людей, на базарах или улицах городов. ред.) Вскоре англичане отдали нам для богослужения и жительства бывшую штаб-квартиру гитлеровской организации С.А.

После Пасхи англичане начали увозить русских в советскую зону. Это не была в полном смысле слова насильственная репатриация. Этих людей не заковывали в кандалы, не отправляли как арестованных. Они ехали, иногда даже распевая бравурные песни. Но подавляющее большинство ехало неохотно, только потому, что другого выхода не было. Англичане упорно твердили: «Все русские должны ехать домой».

Из самого большого в Гамбурге т.н. «рыбного» лагеря, где было сосредоточено около 20 тысяч ост-арбайтеров, главным образом русских, были в этот первый период репатриации вывезены все до единого обители. Среди увезенных было несколько священнослужителей. Уезжая, они плакали горькими слезами, и многие прибегали к нам, прося «похлопотать, чтоб можно было остаться».

Но мы с о. Виталием к этому времени только с трудом начали находить ходы к английским офицерам, от которых зависело осуществление репатриации. Разговоры с ними были приблизительно одинаковыми:

– Неужели вы будете проводить насильственную репатриацию?

– Насильственную (forced) нет, конечно.

– Значит те, кто не хотят возвращаться домой, могут остаться?

– А если они не хотят?

– Ну почему же они не хотят? Ведь повлияйте на них. Ведь в России все так прекрасно. Им будет очень хорошо.

– Да как же я им буду рассказывать о том, что делается в России, когда они это все знают гораздо лучше меня.

Такие разговоры не приводили ни к чему. Со слезами и отчаянием люди каждый день продолжали уезжать на Восток. Оттуда стали доходить вести все более мрачные. Нескольким увезенным удалось бежать и вернуться. Они рассказывали об ужасах. Среди увозимых начались самоубийства. Доходили слухи, что в американской зоне самоубийства принимают массовый характер.

Наконец, в конце мая один лагерь в Гамбурге, предназначенный к вывозу, Квер-камп или Функтурм, с 600 русских насельников, выкинул черный флаг и составил прошение по-русски и по-английски (английский текст писал В. Геккер), в котором решительно просил английские власти расстрелять их на месте, но не отправлять на Родину. Под прошением было поставлено 268 подписей, так как не все 600 человек в этом лагере решились подписать такое категорическое заявление.

С этим документом я пошел к начальнику репатриационного отдела, полковнику Джеймсу. Приняв от меня указанное прошение, полковник обещался снестись по этому делу с Главным Военным Управлением и через несколько дней дал ответ.

Ответ был получен в самом начале июня. Его я помню точно наизусть: – No person, who is not a war criminal, or was not a Sоviet citizen by the first of September, 1939, is to be repatriated against his wish (Никто, кто не является военным преступником или советским гражданином к 1-му сентября 1939 г., не должен быть репатриированным против своей воли).

Это значило, что советские граждане, бывшие таковыми к 1-му сентября 1939 г. подлежали репатриации, и против своей воли.

Помню, в какое негодование пришел молодой английский священник из числа «Cowley Fathers», который на короткое время приехал тогда в Германию, чтобы работать с Ди-Пи, как стали зваться ост-арбайтеры. Убедившись, что он ничем помочь не может, он скоро уехал. К сожалению, не помню его имени.

Но вскоре нам с о. Виталием стали вырисовываться возможности обойти безчеловеческие правила и добиться спасения наших людей от насильственной репатриации.

На следующий день после получения официального ответа из Главной Квартиры мы снова были у полковника Джеймса.

– А как польские граждане, могут ли они остаться в Германии при желании?

They enjoy the privilege to choose, whether to go or not (Они пользуются привилегией выбирать, ехать им или нет), – не без мрачной иронии ответил полковник, и я тоже наизусть заполнил эти слова.

– Так эти жители лагеря Квер-кампа, подписавшие прошение о расстреле и все живущие вместе с ними, являются все без исключения польскими гражданами. Как известно, в Польше до войны было около 8 миллионов русских, украинцев и белорусов. Удостоверить их принадлежность к польскому гражданству документами мы не можем, так как немцы у всех работников с востока и у русских и у поляков отбирали документы. Следовательно, мы должны положиться на показания самих людей. Что вы на это скажете?

– Прекрасно. Составьте список жителей Квер-кампа, не желающих возвращаться на родину, принесите его польскому офицеру связи, состоящему при нашем военном управлении, и если он этот список примет, я ничего не буду иметь против того, чтобы эти люди были переведены в польский лагерь и остались в Германии.

Мы составили этот список. На этот раз записавшихся было 618 человек, все поголовно жители Квер-кампа. Этот список мы отнесли к польскому офицеру связи, майору армии Андерса, убежденному антикоммунисту. Он подписал список, как соответствующий действительности, поставив на него свою печать, и вместе с нами, т.е. со мной и с о. Виталием, отнес его к полковнику Джеймсу, который принял его и сказал, что во-вторник 5-го июня насельники Квер-кампа будут перевезены в польский лагерь.

Это была суббота 2-го июня – 20-го мая по церковному календарю. Заехав на минуту домой, мы радостно отправились в лагерь Квер-камп. Там наше известие было принято с восторгом. Женщины из двух кусков белой и красной материи сшили польский флаг, который был поднят над лагерем, мужчины наскоро стали заучивать основные польские фразы, коверкая их на русский лад, вроде: «Я польски виитко разумею».

В одном пустовавшем бараке мы скобками прикрепили к пустым шкафам захваченные нами с собой иконы. Получился иконостас. Мы начали служение всенощной, а после всенощной исповедывали всех желающих на другой день причаститься. Исповедывалось и на другой день причащалось около 400 человек, больше половины жителей лагеря. Среди детей в лагере оказалось много некрещеных. Рано утром на следующий день, до литургии мы крестили более 30 детей. После литургии с массовым причащением мы совершили несколько бракосочетаний пар живших дотоле в гражданском сожитии, из-за опасности церковных браков при советской власти и трудности совершения этого при немецких властях, не допускавших эмигрантского духовенства к ост-арбайтерам.

После литургии и венчания сразу 12 пар, был торжественный обед. Настроение у всех было радостное, праздничное.

Утомленные всем пережитым, мы лишь к 5-ти часам вернулись домой, и слегли отдыхать. Но в 7 часов к нам ворвались двое присланных от лагеря. Они примчались на велосипедах и взволновано сообщили, что в лагерь приехали 30 английских грузовиков, чтобы куда-то отвозить их. Я поспешил их успокоить, что отвозить их будут, наверное, в польский лагерь, как обещал полковник Джеймс.

– Да ведь он говорил – во-вторник, а сейчас только воскресенье, и шоферы не говорят, куда они нас везут. Нам очень страшно. Пожалуйста, поезжайте с нами, поговорите с англичанами, куда они нас везут.

Ехать нам крайне не хотелось. Устали мы отчаянно. Главное, никакого сознания необходимости ехать у нас не было. Тем не менее, уступая настойчивым мольбам, мы сели в трамвай и поехали.

В лагере мы застали до сотни английских полицейских, оцепивших лагерь и не выпускавших никого из него. На дворе стояло 30 грузовиков, на которые английские полисмены складывали пожитки жителей Квер-кампа и куда принуждали садиться самих жителей. Некоторые из жителей, бросив свои пожитки, бежали из лагеря.

Мы подошли к шоферам и стали спрашивать их куда намереваются они вести наших людей.

– Мы не знаем, – сухо отвечали они. Это нам не понравилось. Поговорив с о. Виталием, мы решили, что он останется тут, в канцелярии лагеря, у телефона, а я поеду с людьми, и если все будет благополучно, то через час я позвоню ему. Если же будет неблагополучно, то о. Виталий бросится в английское командование, чтобы попробовать спасать нас.

– Можно ли мне ехать с вашими людьми? Спросил я шоферов.

– Пожалуйста.

Мы влезли на грузовики. Я поместился в кабинке с шофером. Все тридцать машин помчались, сразу взяв предельно скорый ход.

Мы быстро промчались через Гамбург, выехали на его окраину и подъехали к лагерю, затянутому тремя рядами колючей проволоки. Ворота лагеря широко распахнулись и наши грузовики на полном ходу влетели в ворота один за другим.

Ворота захлопнулись. Над главной конторой лагеря мы увидели большое полотно красного флага с серпом и молотом. С крыльца конторы спускался советский офицер с огромными погонами, с красным бантом на груди. Подойдя к нам, он аффектированным голосом произнес:

– А, батя, очень приятно, будем вместе работать. Я вышел из шоферной будки.

– А скажите, тут есть английский офицер? – подавляя волнение, я спросил у советского офицера.

– Английских офицеров тут нет, – тем же искусственным аффектированным тоном ответил тот. – Здесь советский транзитный лагерь с советскими гражданами. Здесь находимся мы – советские офицеры и к нашим услугам есть немецкая полиция.

– Скажите, а как отсюда можно выйти? – спросил я, сосредоточенно стремясь найти английского офицера, чтобы с его помощью вырвать людей из ловушки.

– Зайдите ко мне в контору, я напишу вам пропуск, с которым вас выпустят. Но завтра к утру все должны быть на месте, так как в 9 часов утра отсюда отправляется транспорт в советскую зону, и все находящиеся в этом лагере будут отправлены с завтрашним транспортом.

– С этими словами советский офицер отошел от нас. С грузовиков стали спускаться люди, слышавшие наш разговор. У них были страшные, посеревшие, перекошенные нечеловеческим испугом лица.

– Отец священник, это куда же мы попали?

Я уже и сам почти не справлялся со своим испугом и волнением, и ничего не мог ответить.

– Подождите, ребята, я сейчас узнаю, – наконец сказал я, оглядываясь и ища, кого можно расспросить подробнее. Мимо нас проходили какие-то две девицы.

– Маруся, смотри: поп. Я такого еще не видала.

Я подошел к ним. – Девчата, не, знаете ли, нет ли где-нибудь здесь поблизости английского офицера?

– Есть, вон там за лагерем. Только к нему, чтобы пойти, нужен пропуск. У него часовой стоит.

Я бросился туда. Так как я говорю по-английски, и так как я был одет в рясу с наперсным крестом, то часовые легко пропустили меня к офицеру – майору Андерсону.

– Это недоразумение, – закричал я, входя к нему в контору. – Мои люди – польские граждане, а вы привезли их в советский транзитный лагерь!

– Ах, это вечная путаница. Русские, поляки, их так трудно отличить друг от друга. Соберите документы от ваших людей, принесите их мне, и я сейчас же отдам распоряжение перевести их в польский лагерь.

– У них нет документов, как вам известно, немцы отобрали у всех рабочих с востока, у русских и поляков, все документы (спасибо им сердечное за это, при этом подумал я).

– А, так подождите минутку, присядьте, я сейчас вызову польского офицера. – Он позвонил по телефону, и через 15 минут к конторе подъехал на мотоциклете польский офицер, говоривший по-английски.

– Там привезли польских граждан, – сказал англичанин поляку. – Проверьте их и переведите в свой лагерь.

Поляк вышел. Через несколько минут он вернулся и заявил:

– Ни один из них не польский гражданин, ни один из них даже не говорит по-польски. Это все советские граждане.

В это время я с ужасом заметил у него над левым карманом на груди маленькую красную звездочку. Это, оказывается, был красный поляк или присланный от Люблинского правительства или перешедший на сторону коммунистов тут. Англичане этой разницы почти и не понимали, а для нас это был вопрос жизни или смерти.

Майор Андерсон посмотрел на меня холодным враждебным взглядом.

– Что это значит? – спросил он.

– Я знаю, что я говорю, – настаивал я. – Это польские граждане. Полковник Джеймс знает этот случай.

– Я расследую это, – сказал Андерсон, переставая разговаривать.

Я вышел от него в черном мраке отчаяния. Ко мне подошли некоторые из приехавших со мной людей.

– Отец священник, они не признают нас тут поляками и записывают нас советскими. Что нам делать?

Меня охватил ужас. Это новый удар. Единственным шансом для спасения мне представлялось – завтра утром как-нибудь отбиться от отправки в советскую зону. Следующий транспорт пойдет лишь через три дня. За эти три дня мы свяжемся с полковником Джеймсом и добьемся, перемещения наших людей в польский лагерь, основываясь на официальном списке, в котором они помечены польскими гражданами. А теперь, если будет приготовлен новый официальный список тех же людей, уже как советских граждан, то придется разбирать, какой официальный список более соответствует действительности, и мы окажемся в тяжелом безысходном положении.

На слова же майора Андерсона о том, что он расследует этот случай, я не полагался, так как было уже 10 часов вечера, и полковника Джеймса достать было невозможно.

К нам подошел советский офицер и, прислушавшись, закричал, меняя прежний аффективно дружеский тон на грубо враждебный.

– Вы здесь, батька, агитацию не разводите, убирайтесь вон из лагеря, пока я вас выпускаю.

– Я тоже переменил тон и закричал:

– Я вас не спрашиваю, что мне делать. Я сам знаю, что я буду делать. Советский офицер ушел.

Нам на ночлег отвели самый скверный, грязный, пропахший гнилью барак с засаленными вонючими нарами. Никто не входил в это помещение. Безумно уставший, я задремал под деревом.

Был уже двенадцатый час, когда ко мне подошел английский солдат

– Майор просит вас к себе.

Я прошел к майору Андерсону. Он сидел за столом. Рядом с ним стоял польский офицер, поодаль, у входа стоял советский офицер. Высокомерным, холодным, недружелюбным тоном Андерсон обратился ко мне:

– На каком основании вы нарушаете правила этого лагеря?

У меня уже тоже не было желания говорить с ним дружественно:

– А какие это правила вашего лагеря?

Они – не польские граждане, они даже не говорят по-польски, – перебивает меня польский офицер.

– Раз я говорю, что они – польские граждане, значит они – польские граждане, – в свою очередь перебиваю я польского офицера. Потом, обращаясь к англичанину, кричу на него:

– Как вам не стыдно, вы играете человеческими жизнями, вы знаете, что значит для моих людей, польских граждан, попасть в советский лагерь и быть вывезенными на советскую территорию.

– Никто из них не будет вывезен в советскую зону, – тем же холодным высокомерным тоном сказал Андерсон. – Полковник Джеймс подтвердил ваше показание и завтра, в семь часов утра все ваши люди будут перевезены в польский лагерь.

– Что, – закричал я, – это правда?

– Я вам сказал это, – прежним надменным тоном сказал майор. – Но вы должны извиниться перед польским офицером и перед советским офицером, потому что вы были грубы с ними.

– Пожалуйста, с удовольствием, хоть сто раз, – воскликнул я, и, обращаясь к польскому офицеру, сказал по-английски, – Простите меня, пожалуйста, дорогой сер.

– С удовольствием, – ответил поляк.

Потом, обернувшись к советскому офицеру, уже по-русски говорю ему:

– Простите меня, ради Бога, дорогой гражданин офицер! – Тот что-то пробурчал в ответ, чего я не расслышал. Я выскочил из комнаты английского офицера, стремясь как можно скорее сообщить радостную новость нашим людям.

Подбежав к ним, я закричал:

– Ребята, завтра мы не поедем на советскую зону, нас повезут в семь часов утра в польский лагерь!

Но люди уже потеряли доверие ко мне. Ведь это, в конце концов, я уверял их, что они могут ехать сюда без опасения.

– Никуда нас не повезут. Мы сами знаем, что делать, – раздались голоса.

Я почувствовал, что вот-вот начнется страшная сцена массового взаимного убийства и самоубийства. Сведения о подобных явлениях в американской зоне к нам уже доходили. Под влиянием явного недоверия наших людей к принесенной им радостной новости, поблекла и моя радужная уверенность: «А вдруг английский майор соврал, чтобы успокоить людей?» – приходила в голову мысль. К счастью я не знал тогда, как обманул английский маршал казаков в Тироле. У меня все-таки было доверие к слову английского офицера.

– Ребята, – сказал я своим людям, – пожалуйста, не делайте ничего сегодня. Подождите до утра. Если нас повезут в советскую зону, то я сам благословлю вас резать друг друга и себя самих, так как лучше смерть, чем оказаться в советских руках. Но я не думаю, чтобы этот английский майор так просто нагло врал. Подождите до 7-ми часов утра.

Если их недоверие заразило меня, то и моя надежда отчасти передалась им. Никто ничего не предпринимал, но настроение у нас стало еще более напряженным, нестерпимым.

Две девицы, которых я встретил при выезде в лагерь, подошли ко мне.

– Гражданин священник, вам здесь неудобно, это плохой барак. Пойдемте лучше к нам, в административный барак. Мы приготовим там для вас и ужин и постель.

Сидеть всю ночь с моими людьми при их растущем недоверии в тяжелой напряженности было невыносимо. Я пошел с девицами в административный барак. В одной из комнат, где помещался низший персонал лагеря, собралось шесть человек молодежи: три девицы и три юноши, служащие лагеря. Слух о том, что мне удалось добиться отправки наших людей в польский лагерь и, следовательно, возможность для них остаться и не ехать в СССР уже разнесся по лагерю и вызвал интерес даже у этих, сравнительно привилегированных советских служащих.

– Гражданин священник, почему же эти граждане, которые с вами, не хотят ехать на родину? Ведь товарищ Сталин сказал: родина вас ждет, пора включаться в стройку.

Я колебался, как мне ответить. Раскрывать все карты пред ними, служащими советского транзитного лагеря, было конечно нельзя. Но и замкнуться в отчужденной скрытности тоже не хотелось: они так дружески отнеслись ко мне в эту тяжелую минуту и оказали мне такую услугу в самом начале, показав, где находится английский офицер. Кроме того, я понимал, что, приоткрываясь, я, мог дать им драгоценное указание, как и им, избежать страшной участи отправки в советские руки. Поэтому я стал излагать им ситуацию с официальной точки зрения.

– Слова Сталина не относятся к моим людям, так как они не советские граждане, а польские.

– Ну, какие же они польские граждане, если они по-польскому и не говорят?

– В Польше до войны, в ее восточных частях, было до 8-ми миллионов русских, украинцев и белорусов, из которых многие не говорили по-польски.

– А как же тогда отличить, кто польский, а кто советский гражданин? – задали они самый главный, самый существенный вопрос.

Я в официальных терминах приоткрыл им картину. – К сожалению, установить документально, кто является польским, а кто советским гражданином не представляется возможным, так как немцы и у тех и у других отобрали все документы. Поэтому приходится довольствоваться словесными показаниями: если вы заявляете, что вы советский гражданин и советский офицер вас признает таковым, то вы считаетесь советским гражданином, а если вы заявляете, что вы польский гражданин и польский офицер вас признает своим, то вы считаетесь польским гражданином.

Отрадно отметить, что мой совет пригодился. Всех шестерых я встретил позднее в одном из наших лагерей, в «Колорадо» около Ганновера.

Спать в ту ночь, несмотря на жуткую усталость, было невозможно. Ведь эти юноши и девицы могли свободно зарезать меня и утром уехать в советскую зону, где за это получат только награду. В душе поднималась молитва, но не та спокойная молитва, которую совершаешь в обычное время, а та, которую все мы испытывали незадолго до того, когда бомбы падали рядом: «Господи спаси, Господи помилуй, Господи пощади!» – рвалось из таких глубин души, которых даже не знаешь в себе в обычное время.

В 5 часов, еще до конца запретного времени, ко мне пришел отец Виталий, приехавший в лагерь на английском автомобиле. Это ему мы были обязаны своим спасением. Не дождавшись накануне моего условного телефонного звонка, он почуял что-то неладное и добился свидания с полковником Джеймсом, который установил, где мы находимся, и дал распоряжение майору Андерсону перевести нас в польский лагерь.

В 7 ч. утра подали нам грузовики. Мы с о. Виталием обошли шоферов, спрашивая, куда нас повезут.

– В Венторф (польский лагерь) – отвечали они, успокаивая нас, уменьшая тревогу, но все же не уничтожая ее.

Английский сержант, дежуривший в комнате майора Андерсона, позволил отцу Виталию остаться у телефона. Мы снова условились, что если я не позвоню через час-полтора, то чтобы он поднимал шум для нашего спасения. Мы влезли со всеми вещами на грузовики. На этот раз я поместился не с шофером в будке, а на площадке, со всеми людьми. Они были мрачны, не разговаривали, не отвечали на улыбки, видимо совсем мне не доверяли. Рядом со мной село двое дюжих, широкоплечих парня, смотревших враждебно. Я крикнул о. Виталию по-французски:

– Ну, если нас все-таки отвезут на советскую зону, то обо мне можешь не беспокоиться, я живым туда не доеду, эти ребята прикончат меня раньше.

Мы тронулись. Машины снова сразу взяли предельную скорость. Пути на советскую зону в Любек и на польский лагерь в Венторф лежали в том же направлении. Издалека увидели мы тот придорожный столб, который обозначал разветвление: если мы поедем прямо, значит на советскую зону, а если направо, то в польский лагерь.

Наш грузовик мчится бешено, вот и заветный придорожный столб. Грузовик подлетел… и повернул направо. Души захлебнулись радостью, я перекрестился. Лица у всех просветлели. Мои мрачные соседи расплылись радостной улыбкой и посмотрели на меня.

– Кажись в польский, – сказали они немного смущенно.

Вот и Венторф. Высокие здания, широкая площадка. Большой польский флаг над центральным домом. Я соскакиваю с грузовика. Ко мне подъезжает автомобиль с громкоговорителем и я, не помня себя от радости, в восторге от обретенной заново жизни и свободы, крещусь и кричу:

– Слава Богу, ребята, поздравляю, мы в польском лагере. Стройтесь у окна направо для регистрации.

Через несколько недель в Венторфе уже было две тысячи русских обитателей. Их добрым ангелом-хранителем стал английский капитан Рэмедж, шотландец, говоривший по-русски. Он защищал и подбадривал наших людей при неизменных страшных для них посещениях лагеря советскими комиссиями, уговаривавшими их уезжать в Россию. Благодаря его стараниям, с осени русские обитатели польского лагеря Венторф получили свой чисто русский лагерь Фишбек, в котором была создана большая просторная церковь из двух соединенных бараков. При церкви возникли две школы – русская и украинская, возникла гимназия, Высшие Пастырские богословские курсы, в которых учились нынешний епископ Павел [Павлов – ред.], архимандрит Феодор [Голицын – ред.], священники находящиеся в Америке, Канаде и Австралии. Тут же были основаны живописная и иконописная школы и мастерские. Лагерь этот процветал в течение нескольких лет и для всех своих насельников остался незабываемым светлым воспоминанием.

Архиепископ НАФАНАИЛ (Львов)

Беседы о Священном Писании и о вере и Церкви, Т. 5. Издание Комитета русской православной молодежи заграницей. Нью-Йорк, 1995 г. C. 267-279.

ad block plus free web application development web application development software web based data management web based software development web commerce platforms web commerce software web data management web development and software development web development company
term papersresearch paper writerresearch paper writing helpessays writerterm papers
Scroll To Top
essay writing english essay writer essay re writer instant essay writer college essay writer academic essay writer writer essay