Цитата недели

Догматическое содержание канона Великой субботы

Кто во Христе — тот новая тварь (2 Кор. 5, 17).

Великая Суббота — едва ли не центральный день богослужения всего года. Даже торжественнейшее богслужение Пасхи настолько тесно примыкает к богослужению Великой субботы, что уясняется и вполне проникает в сознание наше лишь в том случае, если мы проникнемся сначала чувствами, мыслями, настроениями Великой субботы. Можно сказать, что радость, огненным потоком стремящаяся в пасхальной заутрени, является лишь следствием догматического сознания тайны благословенной субботы, и вполне дать себе отчет в этой радости, действительно принять ее и, обратно, источить ее из сердца можно, только поняв то, что происходит в запечатанном живоносном гробе.

А происходит величайшее таинство: новотворение человека. Обновление человеческаго естества, истлевшаго страстьми, уязвленнаго тлением. Происходит преложение тленнаго естества в нетленное.

И это учение — учение об обновленном естестве человеческом, о новой твари — и раскрывается с необыкновенной глубиной и силой в каноне Великой Субботы.

Собственно говоря, учение это заключается в этом каноне. Святая Церковь православная напоминает этот центральный догмат каждую неделю, в воскресных песнопениях; но тут, в великосубботнем каноне как бы концентрируется вся сила богословской мысли на этом предмете. В настоящем очерке мы и намерены, по мере сил наших, раскрыть это учение на основании канона Великой Субботы.

Но прежде чем приступить к ознакомлению с раскрытием учения о новой твари в каноне Великой субботы, мы позволим себе предпослать несколько замечаний.

Наше школьно-учебное богословие иногда довольно заметно расходится по духу с богословием литургическим. Расхождение это обнаруживается во многих точках. Быть может, здесь и коренится некоторая оторванность нашего общества от богослужебнаго богословия. Но мы не будем говорить о причинах расхождения или подчеркивать последнее: цель наша — не полемизирование. Да и расхождения эти сами собою станут ясны, когда мы ознакомимся с богословием литургическим, которое заключается в песнопениях, причем изложено таким ясным и простым языком.

В данном случае — при вникании в песнопения триоднаго и осмогласнаго круга, переживая особенно интенсивно радость Воскресения — новотворения, как-то невольно обращаешь внимание на то учение православной Церкви, которое как бы оставалось в тени, в то время, как оно — центр всего. Оно оставалось в тени думается потому, что школьное богословие приучило нас смотреть на всю нашу жизнь и отношения к Богу под совершенно иным углом зрения, чем это делали св. отцы — «истинные хранители апостольских преданий». Этот угол зрения — та юридическая аналогия, которая заняла главное место при истолковании догмата искупления, перешедшая к нам из богословия Фомы Аквината (см. митр. Антоний [Храповицкий], «Догмат искупления»). Хотелось бы назвать эту юридическую аналогию — «теорией сатисфакции» — точнее: это скорее не теория, не аналогия, а правовое восприятие отношения к Богу, правовой угол зрения на сущность вещей, на всю теодицею, иным словом — правовая апперцепция всей нашей жизни, нашего духа. Этот угол зрения у нас выработался под влиянием Запада, в честности, проник через западно-русские катехизисы (иеромонах Тарасий, «Перелом в древнерусском богословии», Варшава, 1927, стр. 47). Между тем, богословие литургическое, будучи совершенно независимым от каких бы то ни было западных влияний, а потому сохранившее православный, истинный угол зрения на жизнь человека, показывает нам совершенно иныя настроения. В песнопениях содержится строго святоотеческое учение, ибо многия песнопения написаны св. отцами — выдающимися богословами, а некоторые из них представляют собою попросту пересказ их проповедей, а иногда даже буквальные цитаты из последних. Постоянным подчеркиванием известной мысли, песнопения глубоко врезываются в сознание. При воспоминании мелодии вспоминаются и слова, — а потому у внимательно слушающего песнопения скопляется не мало богословских сведений, при чем это богословское образование получается под руководством надежнейших наставников — св. отцов.

Наше внимание при чтении богослужебных книг особенно привлекает выражение: «обновление», которое постоянно встречается в песнопениях. Есть моменты, когда богослужебная мысль особенно останавливается на учении о обновлении человеческаго естества, особенно остро его чувствует, дает его почувствовать слушателям. Эта идея красной нитью проходит через все богослужение. Она — основной его тон, лейтмотив. И, если даже в данном богослужении преобладают какия-либо иныя настроения — покаянныя, скажем, или радостныя, — все же, свою точку опоры, угол зрения, так сказать, эти настроения имеют именно в ощущении новой твари — обновленнаго естества человеческаго.

Если мы станем на точку зрения юридической теории спасения, то тон наших богослужебных песнопений будет для нас совершенно чужд. Нам очень трудно будет воспринять те идеи, которыя там высказаны; все представится нам в совершенно ином виде, многое будет нами совершенно превратно понято. Лирическая (если можно так выразиться) часть будет еще более или менее нами понята (хотя и воспримется не так, как нужно), а догматическая не сможет проникнуть нам в сердце.

Но не только в отношении песнопений, в отношении этической деятельности человека сразу почувствуется эта разница угла зрения. Она и составляет, в сущности говоря, разницу в тоне между православием и католичеством. Эта разница тона не в догматических формулировках, а именно в совершенно различном восчувствовании себя по отношению к Богу и к мiру. Православие и латинство здесь безконечно расходятся. Догматические формулировки — лишь следствие, выводы, естественные и необходимые на основании разницы этого угла зрения.

Православие чуждо юридической сатисфакционной теории, вообще, ему не свойственны настроения правовых отношений Бога и человека. Если иногда и употребляется правовая аналогия, то только как аналогия, но не как учение о сущности спасения. Православие смотрит в корень вещей, судит, так сказать, по естеству, а не по форме.

Правовая точка зрения, т. е. точка зрения на религию, построенная на понятии договора-права-сатисфакции, необходимо должна предполагать какую-то соизмеримость договаривающихся сторон. Но может ли быть договор на равных почти началах у человека-твари с Творцом — Существом безграничным, мысль Котораго уже есть творение? Ни о каком договорном, правовом отношении в человеческом понимании (а тем более в рамках и на принципах римскаго права) не может быть и речи. Мiр и человек содержатся в бытии лишь Божиею милостию и Божиим промышлением. И, если поставлен завет между Богом и человеком, то не в смысле договора, а в смысле указания Богом и установления Им для человека пути спасения.

Православие смотрит на отношения человека к Богу с точки зрения онтологической. То есть православный человек чувствует и сознает греховную порчу человеческой природы (естества), ненормальность его состояния. Все его мiровоззрение основано на этом чувстве, и оно жаждет обновления этого естества, спасения, и для того чтобы искоренить в себе, подавить ненормальности-страсти, он и устремляется к подвигу.

Если католичество смотрит на то, соблюдены ли формальныя условия общения с Богом, — истинной вере следует посмотреть, способно ли человеческое естество в данном его состоянии войти в общение с Богом? Есть ли место для Божией благодати?

Поясним примером. Заповедь Христова: «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят», будет различно восприниматься католиком и православным. Католик в лицезрении Бога будет видеть награду за чистоту сердечную. Последняя же есть как бы цена, меновая единица, которой у Бога покупается право Его блаженнейшаго лицезрения. Православный же будет чувствовать, что чистота сердечная — это свойство, условие по существу, ограниченная духовная обусловленность. Тот, кто сохранил сердце свое чистым, тот делается способным к блаженству лицезрения Бога (ср. св. Григория Нисскаго «О младенцах, преждевременно похищаемых смертию», Творения, Москва, 1862, часть 4, том 40, стр. 343). И для достижения боговидения необходимо очистить свое сердце не для того, чтобы заслужить, но для того, чтобы отнять от естества своего то привходящее (нечистое), что делает сердце неспособным к Боговидению. У католиков, поэтому, чистота сердечная — заслуга, у православнаго — приведение своей природы в более нормальное состояние, исправление искажения, причиненнаго страстью-грехом.

Далее, с юридической точки зрения латинства, покаяние есть poeninentia, штраф, наказание, — «покута» —«известная плата (или удовлетворение) за содеянный грех. Другими словами — это есть возмещение ущерба (материальнаго или моральнаго), установление нарушеннаго равновесия отношений между правдой Божией и грешным подданым человеком. С онтологической же, православной точки зрения, покаяние есть именно μετα νοια, перемена образа мыслей, изменение жизни, обращение — или, как замечательно определяет его св. Иоанн Дамаскин: «Покаяние есть, от сущаго противу естества, в сущее по естеству: и от диавола к Богу чрез подвиг и труды обращение» (св. Иоанн Дамаскин, Богословие, перев. Амвросия, архиеп. Московскаго. Москва, 1834. Л. 61. Очень интересно сравнить с Ad Tanguerey. Precis de Theologie Ascetique et mystique, Paris-Taurnay-Rome. 1924, p. 2, Z. 3, c. 1, p. 832, n. 1336, где очень ярко высказаны настроения удовлетворения оскорбленному Богу). Как видно, в православном (истинном) понимании покаяния подчеркивается понятие естества, т. е. природная структура его духотелеснаго бытия.

Мы привели здесь эти примеры для того, чтобы ярче оттенить разницу, происходящую от перемены основной точки зрения. Конечно, правовая аналогия проще, легче усваивается, жизнь по ней проще: не нужна внутренняя, иногда очень мучительная борьба, ибо не требуется изменения самаго естества человеческаго. Требуется лишь накопление заслуг, за которыя Бог вернет сверхъестественныя дары благодати, и тем приведет человека в то же положение, в котором он находился до грехопадения. Не нужно, наконец, и жизнь свою ломать по Евангелию, а можно Евангелием и юридической теорией эту жизнь оправдать, привести ее в формальное равновесие с законом Божиим. А что будет с естеством человека?

Все сказанное нами был необходимо для того, чтобы понять основную точку зрения Православия. Вот эта-то точка зрения и раскрывается особенно подробно и ясно в церковных песнопениях.

Собственно, выражение: «точка зрения» кажется мне не совсем правильным. «Восчувствование» — вот то выражение, которое, по моему, более подходит тому, что нужно выразить. Ибо нужно выразить то, как человек представляет себя, каким, в качестве чего — по отношению к Богу, каким он чувствует свою связь с Ним, свою зависимость от Него. Поэтому, «юридическая точка зрения» будет пониматься так: «чувствовать себя в правовом, договорном отношении с Богом, в отношении, строго определенном известными формами». В этом есть, да простят мне богословы и юристы некоторую вольность выражений, какое-то конституционное настроение. При онтологическом же восчувствовании не может быть такого «конституционнаго» настроения: все содержится единственно милостию Божиею и все в Его святой воле. А потому, «онтологическая точка зрения» будет означать: «чувствовать себя безусловно, всесторонне тварью, зависимой до последняго своего волоска от всеблагой воли Божией. Сознавать же в то же время себя призванным к блаженству и богообщению, и потому чувствовать ненормальное состояние своей духотелесной природы, ея искаженность, „яд змиин”» (выражение взято из стихиры на Господи воззвах, Воздвижение, Великая вечерня, Слава, и ныне; ср. канон 2 на Рождество Христово, п. 4, тр. 1). А отсюда — упомянутое выше стремление к возстановлению первозданной «доброты зрака» — образа Божия и подобия, в его первозданной красоте.

При этом заметим, что юридическая точка зрения (т. е. тон восприятия всего) оперирует с отношением Бога и человека, как с отправным пунктом всей сотириологии, в то время как православная, онтологическая точка зрения это отношение полагает, как следствие природы человека.

В латинстве данныя — отношения, в православии данныя — естество. И, конечно, для правильнаго построения своей нравственной деятельности (другими словами — жизни) необходимо прежде всего знание о себе, о том, что такое «я» собственно представляю собою, что должно собою представлять. И вот, православие, становясь на точку зрения учения об обновлении естества человеческаго, дает единственно возможное, правильное построение нравственной деятельности. Ее то и проповедуют церковныя песнопения, к разсмотрению которых мы теперь и перейдем.

Мысль о новотворении проходит красной нитью через весь годовой круг богослужения, останавливаясь более или менее внимательно в богослужениях отдельных праздников, — тогда это учение и разсматривается по той или иной его грани. Но в тех богослужениях не разсматривается самое таинство новотворения, а только указывается на него. Самое это таинство разсматривается в богослужении Великой субботы и напоминается в воскресных и крестовоскресных канонах, чем подчеркивается центральное значение этого учения.

Проследим в самых кратких чертах развитие учения о новотворении по церковным песнопениям.

Цель бытия человеческаго — «да обожается причастием божественнаго осияния», но не «в Божие существо претворяется» (св. Иоанн Дамаскин «Богословие», Л. 43). Это славное богоподобное состояние духотелеснаго человеческаго естества повреждено грехом преслушания (самоопределения человеческой воли против Божества), и тем это естество отпало от вечной жизни. Произошел катастрофический сдвиг человеческой природы. «Древле убо от несущих создавый мя, и образом Твоим Божественным почтый, преступлением же заповеди паки мя возвративый в землю, от неяже взят бых» (тропари мертвеннии на непорочных). А св. Григорий Нисский так богословствует: «Естество человеческое в начале было какое-то златое и сияющее подобием пречистому благу, но после сего от примеси порока соделалось худоцветным и черным…» (св. Григорий Нисский, Творения в рус. переводе, М., 1862, т. 39, ч.ст. III, p. 88, Толкование на Песнь Песней). Это есть истление, разрушение богоподобия: «Истлевша преступлением, по образу Божию бывшаго всего тления суща, лучшия отпадша божественныя жизни, паки обновляет мудрый Содетель…» (25 декабря, утр. канон 1-ый, троп. 1). «По образу и по подобию, истлевша преступлением видев Иисус, приклонив небеса сниде, и вселися во утробу девственную неизменно, да в ней истлевшаго Адама обновит…» (25 декабря, лития, стихира 4-я). Следствие искажения природы — смерть, которая придана естеству Адамову: «разрешает всякую печаль смерть, поданная естеству Адамову: ибо тленни быхом, снеди причастившеся»… (погребение священников, стихира 7-го гл., стихира 2). Нетленное наше преложилось в тленное, естество наше грехом отравилось, изъязвлено. Грех — яд. Смерть — ненормальность, она несвойственна нашей природе от начала: «Самая средина Божия насаждения есть жизнь; а смерть и не насаждена, и не укорена, нигде не имея собственнаго своего места, насаждается же лишением жизни, когда в живых прекращается причастие лучшего. Итак, поелику жизнь среди Божиих насаждений, отпадением же от нея вносится естество смерти (св. Григорий Нисский, ibid., 302). «И поелику единожды примесилась к естеству смерть, то мертвость вошла и в рождающихся по преемству. От сего и нас прияла в себя мертвенная жизнь, т.к. самая жизнь наша некоторым образом умерла»… (ibid, 303, сравн. Рим. 5, 12). «О чудесе! Что сие еже о нас бысть таинство, како приведохомся тлению?» (послед. погребения, стихиры Иоанна Дамаскина, стих. гл. 8).

Но человек призван к нетлению. Наше отечество — на небесах, туда мы стремимся, «горняго взыскуя града». Ненормальность смерти и тления должна быть исправлена не формальным, de jure, прощением греха со стороны Бога, но исправлением Богом происшедшаго искажения, другими словами — новотворением. Об этом с необыкновенной силой учит св. Григорий Нисский. Для исправления нашей падшей природы Бог воспринимает нашу природу. «Но какое же поправление человеческому естеству, — говорит св. Григорий, — если бы когда болезнует земное живое существо, Божественное посещение прияло бы какое-либо существо другое, небесно? Ибо невозможно исцелеть больному, если не принять уврачевания собственно страждущаго члена. Посему, если бы больное было не земле, божественная же сила не коснулась больнаго, имея в виду приличное для себя, то безполезен был бы для человека труд божественной силы над тем, что не имеет ничего общаго с нами»… (св. Григорий Нисский, Большое огласительное слово, т. 39, ч. 4, гл. 27, стр. 71—72. Вспомним католич. догмат о непорочном зачатии). «Бог… в рабием зраке плотию пожив с людьми, поелику единожды в начатке приял на Себя смертное естество плоти, которое заимствовал через нерастленное девство, всегда освящает нетлением общий состав естества чрез вступающих с Ним в единение приобщением таинства»… (св. Григорий Нисский, Толкование на Песнь песней, стр. 329).

Поэтому воплощение есть начало нашего спасения: «Днесь спасения нашего главизна» (κεφάλεσις), поет Церковь в тропаре Благовещения, праздную начало образования человеческой плоти Слова… Это, так сказать, подготовительный момент к новотворению: наше естество воспринимается Богом. Поэтому, и в службе Рождества Христова, также, довольно настойчиво говорится о новотворении (см. канон 25 декабря, 1 кан. п. 3, тр. 1, тр. 3). Именно в воплощении, заканчивающемся Рождеством, начинается наше обновление тем, что Слово —  Сын — Премудрость — сияние Отчее, Христос причащается «горшей плоти» и «подает божественнаго естества» (ibid, 1 кан, п. 3, тр. 2). Горшая плоть — это испорченная тлением, смертная по естеству тварная природа наша.

Но, празднуя воплощение, богословская мысль песнописца не очень долго останавливается на учении об обновлении человеческой природы. Ведь обновление в преложении этой природы из тленной в нетленную в воскресении этой природы; поэтому здесь оно затрагивается только вскользь, а особенно полно излагается в богослужении Великой Субботы. Поэтому, даже созерцая тайну воплощения, Церковь отсылает нас все время к этому центральному моменту.

«Не сумнися о Мне, Мати, видящи, яко младенца, Егоже из чрева прежде денницы роди Отец. Воставити бо и прославити человеческое падшее естество приидох явственне»… (Неделя пред Рождеством Христовым, ирмос 9 песни. Этот ирмос взят нами из Ирмолога львовскаго издания 1757 года. В новейших книгах его нет, он заменяется ирмосом «Не рыдай Мене, Мати» из канона Великой Субботы. Здесь предполагается, что слышащий этот ирмос, столько похожий по форме и совершенно подобный по напеву ирмосу «Не рыдай Мене Мати», перенесется мысленно к Великой субботе.

В данном случае, церковныя песнопения подчеркивают приятие Богом именно тленнаго, перстнаго тела — от тленнаго естества человека — Девы Марии. Тленность нужно понимать как способность к смерти (об этих терминах нам придется говорить дальше). Бог сходит в персть смертную, то есть в природу вещественную, материальную, непостоянную: «Иже рукама пречистыма от персти богодетельно исперва создав мя… от земли взывая тленное мое тело, еже от Девы приял еси»… (Октоих, канон воскресный, 1 глас, п. 1, тр. 1). «Живот Vпостасный Христе сый… яко милосердый Бог в истлевша мя оболкийся, в персть смертную сошед, Владыко»… (ibid., п. 3, тр. 2). Можно было бы указать много других мест в церковных песнопениях. Замечательно, что у св. Григория Богослова есть пасхальная песнь («Гимн Христу после безмолвия на Пасху»), и в нем прославляется не столько Воскресение, сколько творческо-промыслительная деятельность Божия и воплощение. (М. Скабалланович, Толковый Типикон, ч. 1, стр. 174). Думается, что этим весьма выразительно подчеркивается то, что воплощение само имеет свое raison d’etre (смысл) лишь в воскресении-новотворении, или, иными словами, в обновлении естества.

Заметим мимоходом, что у католиков, кладущих центр тяжести в удовлетворении правда Божией страданиями неповиннаго и безгрешнаго Сына Божия, воплощение (рождество) едва ли не главный праздник, и страданиям Христовым придается значение едва ли не больше Воскресения. Здесь логически так и разсуждают: страданиями принесено удовлетворение оскорбленному Богу-Отцу, грех прощен. Воскресение из мертвых остается как бы личным делом Христа: безсмертие нам дается ради его заслуг: благодать и сверхъестественные дары возвращены: дело исправлено. и Христу уже незачем оставаться среди мертвых.

***

Канон великой Субботы привлекает внимание богословов уже очень давно. К сожалению, мы не можем воспользоваться подробным толкованием этого канона, написанным Феодором Продромом, ибо скудость книжных средств не позволяет нам использовать все, что по поводу этого канона написано. Хотя для нашего вопроса это и не так важно, но сообщим несколько сведений о написании этого канона (сообщается по труду архиепископа Черниговскаго Филарета: «Исторический обзор песнопевцев», Чернигов, 1864, стр. 288, 329, где даны подробные сведения о творцах этого канона).

Этот канон представляет собою произведение коллективное — в его составлении приняли участие три творца в разныя времена.

Сперва Косма Маюмский (вскоре после 776 года) написал четверопеснец, состоящий из 6—9 песен. немного позже, инокиня Кассия (бывшая невеста императора Феофила, IX век, первая его половина) написала дополнительныя песни. Но по воззрениям строгих монахов того времени, считалось неприличным, чтобы творения такого великаго песнописца, как Косма Маюмский, совмещались с творениями женщины, а потом Марк Отрантский († около 911 года) написал в замену Кассиевых песней свои тропари, оставив ирмосы Кассиевы (этим и объясняется, почему в ирмосе поется: «но мы яко отроковицы»). Таким образом, получился из четверопеснца полный канон с первыми пятью песнями Марка Отрантскаго, последними четырьмя Космы Маюмскаго и ирмосами Кассии. Акростих первых пяти песней (Марковых): και σημερον δε (и ныне днесь же), а последних четырех (Космовых): σαββατον μελπω μεγα (субботу пою великую). Ирмосы в счет не взяты.

Главная догматическая часть канона — это 5, 6 ,7 песни, хотя об обновлении твари говорится и в 1, 4, 8 песнях. Потому мы собственно будем заниматься разбором вышеупомянутых песней канона. Мы попытаемся систематически изложить учение о новотворении, как сущности Воскресения Христова, а потому не будем рассматривать тексты по порядку нахождения их в каноне, а будем брать их по мере надобности при изложении учения, содержащагося в каноне.

Канон этот отличается необыкновенной величественностью и спокойствием догматическаго созерцания, при изумительной глубине мысли. Чувство в нем сдержано: оно все как бы ушло в это созерцание. Полную волю чувство получило во время непорочных, когда похвалы полны глубокаго чувства: то были как бы причитания, надгробный плач после того, как гроб завалили камнем. И вот, на смену этому плачу приходит спокойное но глубокое созерцание. Песнописец созерцает домостроительство Божие и пытается проникнуть в тайну гроба — и постепенно уразумевает смысл, цель и последствия смерти Христовой. И он преисполняется удивления перед премудростию Божией и Его снизхождением, перед тайнами Его домостроительства. По истине, этот канон можно назвать сердцем наших догматических канонов: все воскресные каноны — только отблески недосягаемой высоты богословствования канона Великой Субботы.

Учение это можно изложить так:

Когда закрыли гроб, привалили камень ко входу, казалось бы — все кончено. И, ясно, возникает вопрос: да зачем же всё это было? Какой смысл этих ужасных страданий, этого погребения?

«Да Твоея славы вся исполниши, сшел еси в нижняя земли, от Тебе бо не скрыся состав мой иже во Адаме, и погребен, истлевша мя обновляеши Человеколюбче» (канон Великой Субботы 1, 3; сравн. 1 Кор. 15, 22)

Ι’΄να σου της δοξης,
τα παντα πληρωσεις,
καταπεφοιτηκας
εν κατωτατοις της γης,
απο γαρ σου ουκ εκρυβη,
η υποστασις μου η εν Αδαμ,
και ταθεις φθονεντα με,
καινοποιεις φιλαντροπε.

(параллель в похвалах: «на землю сшел еси, да спасеши Адама, и на земли не обрет сего, Владыко, даже до ада снизшел еси ищай», похв. 25).

Итак, все это происходит для того, чтобы наново сотворить истлевшее человечество (слав. состав, греч. υποστασις), естество Адамово! «От Тебе не скрыся состав мой, иже во Адаме» … «η υποστασις μου η εν Αδαμ». Здесь слово «υποστασις» переведено по-славянски «состав». Этим подчеркивается идея единства моей и Адамовой природы. «Υποστασις» здесь, полагаем, означает не личность, а духотелесную природу мою, как ту же, что была у Адама, праотца моего. Это выразительно подчеркивается в греческом подлиннике местоимением η. Ведь слово «υποστασις» значит не только «личность», но и свойство, субстанцию, качество. Не означает ли оно в этом месте личность? Нельзя ли понимать так, что от Бога не скрылась моя личность, персонально я в Адаме, ибо во Адаме я был как бы уже предначертан? Не допустил ли здесь славянский переводчик непонимания и неточности передачи смысла? Ведь, св. Иоанн Дамаскин так говорит: «Яко убо ино есть существо, ино же ипостась… существо знаменует общий и всеобъятельный вид ипостасей видоподобных, например, Бог, человек; а ипостась несекомое лице, сиречь, Отца, Сына, Духа Святаго; Петра, Павла являет» (op. cit. t. 68; кн. 3, гл. 4). Но если вопрос идет о новотворении, то следует ипостась понимать не как мою индивидуальность духовную и психическую, не как мою личность, а именно как мою духотелесную природу, мой «состав», как очень чутко передал переводчик канона. Но состав, конечно, не только телесный, не только смешение материальных элементов, но состав духотелесный — души и тела (на такое же понимание указывает, может быть, такое же перевод этого слова в 1 тропаре 6 песни; см. об этом дальше). Понимая здесь «υποστασις» в смысле личности, мы, думается, простираем обновление-новотворение не столько на весь духотелесный состав, сколько на душевную его сторону. Поэтому, мы считаем перевод в каноне правильным.

Причастием человеческаго (моего) естества Бог врачует и обновляет его: во Христе Боге меня новотворит: «Новотвориши земныя, Создателю, перстен быв, и плащаница и гроб являют еже в тебе, Слове, таинство: благообразный бо советник, Тебе рождшаго совет образует, в Тебе велелепно новотворящаго мя» (песнь 5, 1. Здесь греческое слово «καινοποιουντος με» по-славянски переведено «новотворящаго мя», а слово «νεοποιεις» — новотвориши. Разница между «καινος» и «νεος», которые составляют первую половину указанных слов, означающих новотворение («ποιεω» — творю) заключается в следующем: «καινος» выражает мысль о чем-то новом, чего ещё не было, только что сделанном; «νεος» — новый в смысле юнаго, молодого, свежаго — и затем уже: вновь произшедний, недавно, теперь только происшедший. Таким образом, «καινος», по-видимому, понимается больше с временным оттенком, а «νεος» — с качественным.

Это новотворение есть «восстановление падшей скинии»; скиния — человеческое естество (1 Кор., 5, 19). При грехопадении, когда исказилась природа человека, эта скиная как бы пала. И в силу своего падения она перестала быть обиталищем Духа Святаго. Прервалось общение Бога с человеком, не столько de jure (по праву), сколько κατ’ουσιαν — по неспособности к тому падшаго естества человеческаго. Поэтому новотворение есть восстановление этой скинии: «Разрушися пречистый храм, падшую же совозставляет скинию: Адаму бо первому Вторый, Иже в Вышних Живый, сниде даже до адовых сокровищ» (песнь 8, 1).

Здесь нам ясно видно, совершенно нет даже намека на юридические отношения: все внимание устремлено именно на состояние естества — т. е. точка зрения отнюдь не юридическая, а именно онтологическая — та, на которую мы и указывали все время, как на характерную для православнаго учения.

Это возстановление падшей скинии совершается разорением храма:

«Биен был еси, но не разделился еси Слове, еяже причастился еси плоти: аще бо и разорися Твой храм во время страсти (Иоан., 2, 19—22), но и тако един бе состав Божества и плоти Твоея. Во обоих бо Един еси Сын, Слово Божие, Бог и Человек» (песнь 6,1).

Что ни слово, то высокое учение! Здесь исповедуется, что несмотря на то, что Тело изъязвлено, умерло, разорилось (λελυται — разрешился, разстроился) — но состав (υποστασις) остался один и тот же (Μια ην υποστασις της θεοτητος και της σαρκος σου, см. выше, где говрилось о 3 тропаре 1 песни). Не произошло разделение человечества и Божества в лице Христа во время страдания: ипостась не распалась: и хотя тело (храм) разорен, но всё же Христос не перестает быть и в страдании, и в смерти, и в погребении Богом и Человеком нераздельно, неслиянно (εις υπαρχες Υιος Λογος του Θεου). Это необыкновенно важно: Слово Божие, Сын Божий предвечно раждаемый, не отделяется от человеческой плоти, в которой принял участие, Он и в страдании пребывает соединенным человеческому естеству.

Но что же, рождается вопрос, неужели же Божество на Кресте страдало? Неужели и Божество умерло? Если не разделилась ипостась во страсти, значит, так и должно было быть? Но —

— «Человекоубийственно, но не богоубийственно бысть прегрешение Адамово: аще бо и пострада Твоея плоти перстное существо, но Божество безстрастно пребысть: тленное же Твое на нетление преложил еси, и нетленныя жизни показал еси источник Воскресением» (песнь 6, 2).

Βροτοκτονον αλλ’ ου θεοκτονον,
εφυ το πταισμα του Αδαμ,
ει γαρ και πεπονθε σου,
της σαρκος η χοικη ουσια,
αλλ’ η θεοτης απαθης διεμεινε,
το φθαρτον δε σου προς αφθαρσιαν μετεστοιχεωσας,
και αφθαρτον ζωης εδειξας
πηγην εξ αναστασεως.

Божество пребывало безстрастно: ибо грех Адама, его падение (πταισμα) был только человекоубийственным: он повредил человеческое естество и никак не касался Божескаго естества, к котором Адам не принадлежал (βροτος — смертный, бренный — составленный из брения, т. е. землистых частиц, разведенных влагою). В этом смысле это падение было убийственно для человеческой природы: оно ввело смерть и тление в нее, бывшую дотоле нетленною. Поэтому, на кресте страдает человеческая природа, человек — перстная плоть — такая же, как у всех людей (т. е. такого же состава, таких же свойств, единосущная, единоприродная всем людям), ибо это природа заражена смертию, падением ея во Адаме.

Но другое слово вызывает наше недоумение: «тленное же Твое»… неужели во Христе было что-то тленное? Как же Церковь именует Тело Христово нетленным?

Дело в том, что под тлением иногда разумеется не разложение тела, а распадение духотелеснаго естества человеческого — т. е. разлучение души и тела. Это разъясняет нам и синаксарь Великой субботы: «тление… есть разрешение души от тела», а совершенное разрушение плоти и членов, т. е. разложение, именуется в таком случае — истлением (Και φθοραν μεν το κυριακον σωμα υπεστη, ητις εστι διαζευξις ψυχης απο σωματος, διαφθοραν δε ητοι διαλυσιν σαρκος και μελων τελειαν αφανησιν , ουδαμος). Да, тело Господа Иисуса Христа, Его человечество, испытало тление. Смерть есть самое конечное и существенное свойство искаженной, органически испорченной человеческой природы. Смерть-то и есть тление: тело уже не человек, а только материальное соединение, которое, будучи лишено своего животворнаго начала — души, распадается на свои составные части, возвращаясь в землю. Человек возстановится — воскреснет, когда душа его, не прекращающая своего бытия, вновь соединится с телом. «Его-то (естество человеческое) врачует от безобразия, в премудрости зиждущий все Бог не новую какую-либо красоту, которой не было прежде, устрояет для него, но очерненное переплавляя в чистое, через это разложение приводит его в прежнюю лепоту» (св. Григорий Нисский, толкование на Песнь Песней, беседа 3 p. 88; ср. Большое огл. слово, гл. 32. Сравн. 1 Кор. 15, 53, 54). Смерть есть, таким образом, тление, и Христос, как истинный человек, вкушая смерти, вкушает тление по человечеству. Это необходимо было для возстановления падшаго естества: разрушение смерти — тления могло совершиться именно оживлением умершаго (возстановлением человека в полной духовной организации), воскресением, другими словами, исправлением этой природы. Это чудо и совершилось во Христе: «тленное же Твое на нетление преложил еси»…

Тленное — человеческая природа, наше естество. Итак, оно прелагается в нетление — т. е. оно уже не подвергается больше тлению — смерти. Замечателен тут греческий термин, употребленный здесь песнописцем (Космою Маюмским): μετα στοιχειωσας  — преложил еси. Μετα — предлог, выражающий идею перемены, переложения, перехода из одного состояния в другое. Στοιχειον — составные части; частицы, входящие в состав чего-либо, элементы, основания. Здесь с необыкновенной силой выражена идея именно новой организации человека, перемены структуры его естества — структуры непостоянной, подверженной распадению, на структуру постоянную, не распадающуюся, нетленную.

Здесь кульминационный пункт всего канона — самая суть всего учения о новой твари. Вот в чем таинство гроба, в чем таинство смерти Христовой и Его тридневнаго погребения! Возстановить можно только то, что распалось; уничтожить смерть в человеческом естестве можно лишь тогда, когда она в нем проявилась. Поэтому, Христос, понеся на Себе осуждение смерти, испытал ее, и подвергнутую тлению природу, содетельною силою Божества, неразлучно пребывающаго с нею, перелагает, перестихийствует в неизменную: возстанавливается человек — духотелесное состояние. И тут умолкает человеческий ум, безмолвствуя перед этой тайной…

«Смертию смертное, погребением тленное прелагаеши, нетленно твориши бо, Боголепно безсмертно творя приятие: плоть бо Твоя истления не виде, Владыко, ниже душа Твоя во аде страннолепно оставлена бысть» (песнь 5, 2).

Приятие (προσλημμα — от προσλημμαβανω — присоединяю, беру на себя, принимаю) — это и есть принятая Христом человеческая плоть: ее Он творит безсмертной и боголепной, прелагая (μεταβαλλω) в нетленной состояние и снова соединяет с душой. Останавливается разрушение плоти. Мiровой процесс тления остановился: тление-смерть уничтожена, ибо происходит преложение, мета-стихия тленности естества в первозданное состояние.

«Из Небрачныя прошед, и прободен в ребра Содетелю мой, из Нея соделал еси обновление Евино, Адам быв, уснул паче естества сном естественным, и жизнь воздвигнув от сна и тления, яко всесилен» (песнь 5, 3).

Подобно тому, как во время сна из ребра Адамова была создана Ева — так и теперь Христос, второй Адам, уснув сном естественным (φυσιζωον — собственно рождающий, оживляющий, производящий жизнь) т. е. смертию Своею, рождающею жизнь сверхъестественно (ύπερφυως) обновляет Еву. И здесь греческое слово αναπλασις, переведенное по-славянски «обновление», имеет значение: образование снова, преобразование, видоизменение, переделывание.

Замечательное сопоставление: Ева — значит по-еврейски жизнь; Христос — Адам второй источает из прободеннаго ребра Своего Еву — жизнь, преобразуется Ева. Опять подчеркивается идея новотворения.

И раз тленное преложилось в нетленное, то оно уже безсмертно, а потому за преложением божественною силою тленнаго естества, за новотворением, следует возсоединение души и тела — вечная жизнь. И Христос воскресает человеческою природою, но природою уже сотворенною наново, преложенною в нетление. Наше естество воскрешено, обновлено — благодаря неразлучному соединению с Божеством.

Интересно, что в греческом каноне наблюдается сравнительное боагтство выражений для обозначения понятия новотворения, а именно: для обновления: καινοποιεω (песнь 1, 3; 4, 1), αναπλασις 5, 3; πλασις — образование, составление, созидание, построение), для новотворения: νεοποιεω (5), для преложения: μεταβαλλω (5, 2), ματαστοιχεω (6, 1).

И не только плоть обновлена: все естество освятилось, обновилось: и души томившихся во аде обновились, ибо Христос человеческою душею с Божеством сходит во ад им Божеством Своим коснулся этого мучительнаго места и тем преобразил души единосущных Ему по человечеству, обновил — разрушил державу адову (4-й тропарь 8-й песни; ср.: «Во гробе плотски, во аде же с душею, яко Бог»). Бог есть жизнь (Иоанн, 11, 25). И бренное естество, прикоснувшись жизни, оживотворяется. Смерть есть отсутствие жизни. Она, гнездящаяся в поврежденной природе, и в теле человека, осуждена (Рим., 8, 3) на уничтожение, и уничтожена. Грех искуплен, жало его вынуто из человеческой природы…

И т. к. новотворением еще не все закончилось (ибо мы отпали от вечнаго и непосредственнаго богообщения), то после Воскресения Христова (новотворения) наступает прославление нашего естества, нашей плоти превыше всякой плоти. Христос наше естество возносит на небо: «На рамо, Спасе, заблуждшее взем естество, вознесся, Богу и Отцу привел еси» (канон Вознесения, 7, 2). «Умерщвленное наше грехом естество взем, Твоему свойственному Отцу, Спасе привел еси» (ibid, 7,4).

Наше естество во Христе посаждается одесную Бога (стихира на Господи воззвах великой вечерни на Вознесение, Слава, и ныне: «С земными яко человек пожив, днесь от горы Елеонския вознеслся еси во славе, и падшее естество наше милостивно вознес: Отцу спосадил еси». Марк 16, 19; Лук. 24, 51; Деян. 1, 9—11) И в службе Вознесения, логически связанной с Пасхой, опять говорится о новотворении: «Нисшедшее естество Адамово, в дольнейшия страны земли, Боже новосотворивый Собою превыше всякаго начала и власти, возвел еси днесь: яко бо возлюбив спосадил еси, якоже помиловав соединил еси Себе, яко соединивый спострадал еси, яко безстрастен пострадав, и спрославил еси» (Вознес. лития, стих. 5). Превечный Бог и безначальный, еже восприят естество человеческое, обоготворив, тайно днесь вознесе» (Вознес. 2 седален). «Состаревшийся, Господи мiр многими грехми, обновив страстию Твоею и возстанием Твоим, возшел еси» (Вознес. 2-й канон, п. 1, 3).

Но замечательно, и в воскресных канонах тоже говорится о новотворени с связи с воскресением! (укажем места некоторыя, ибо перечисление всех мест было бы слишком долго: гл. 2: нед. повеч. п. 4 т. 1, утреня: п. 3, т. 2, п. 5; крестовоскр. т. 2, п. 8; крестовоскр. 2, п. 9; богород. т. 1 глас 3-й: неделя: сед. 1, кан п. 3, богородичен, т. 2; п. 4, т. 2; п. 4 крестовоскресен т. 1, богородичен 2 и 3 т., п. 5, богородичен 1 т.; п. 7, т. 2, гл. 5-й: нед. утр. п. 5 т. 2; п. 6, т. 1 и 2). Таким образом, в каноне великой субботы раскрывается по мере сил разумения — таинство новотворения, преложения тленности человеческой падшей природы на нетление, уничтожение смерти в естестве. И последующее созерцание разрушения ада, — это последствие этого великаго творческого акта. А пасхальное богослужение есть уже переживание усвоения этого новотворения. Об этом теперь не будем говорить, ибо это отведет нас в новыя области.

Из сказаннаго видно, в чем православное веросознание кладет центр всего учения. Не столько страданиях, сколько в новотворении. А оно-то совершено было Господом нашим Иисусом Христом во гробе. В нем-то, изъязвленное грехами человечество и было обновлено, воскрешено, новотворено.

Но гроба не было бы без страданий. Но и о них Церковь предлагает учение в песнопениях, которых мы не будем теперь касаться, а только упомянем, что в тех песнопениях юридическая аналогия не найдет себе поддержки и объяснения. Там рассматривается вопрос о искуплении, о спасительности страданий Христовых. А гроб являет таинство последствий, плодов этих страданий.

И мы видели, какие это плоды — нетление, вечная жизнь, в вечном причастии Божества.

 Иеромонах ФИЛИПП (И. Гарднер)

«Догматическое содержание канона Великой Субботы»  Варшава, Синодальная тип. 1935 г. term paper domestic violence

Scroll To Top